27 ноября 1943 года в деревне Красуха Порховского района произошла массовая казнь местных жителей. По количеству замученных людей эта карательная акция в 2 раза превзошла знаменитую белорусскую Хатынь.
Фашисты терпели на фронте одно поражение за другим и
вымещали злобу на беззащитном населении. Пример тому — трагедия порховской
деревни Красухи.
Это произошло в субботу, 27 ноября 1943 года. Неожиданно
раздался несильный, но гулкий взрыв. На мостике, перекинутом через ручей,
взрывом перевернуло немецкую легковую машину. Кто-то в ней был убит или ранен,
и его увезли в сторону деревни Веретени. В Красухе стали обсуждать случившееся:
кто бы мог это сделать? Партизанам категорически запрещено совершать диверсии в
населенных пунктах: нельзя навлекать беду на жителей. Позднее поговаривали о
том, что нашел мину и заложил ее под мост какой-то подросток из соседней
деревни и что потом он погиб на фронте.
Одно очевидно: жители Красухи не были повинны в этой малой
диверсии. Озверевшим фашистам нужен был лишь повод...
В Красухе появились машины с вооруженными солдатами.
Каратели спрыгивали на землю и брали наизготовку винтовки, словно собирались
идти в атаку. Алексей Дмитриевич Дмитриев, выскочивший из дома и попытавшийся
убедить немцев в том, что жители ни в чем не виноваты, был тут же заколот
штыком. Фашисты стали выгонять из домов женщин, детей, стариков. Были тут и
беженцы из-под Старой Руссы. Больную, метавшуюся в бреду Нину Шикунову вынесли
из дома родственники. Вывели из дома и маленьких детишек, дрожавших от страха и
холода.
Дом заполыхал быстро. А когда он разгорелся вовсю, усатый
фельдфебель посмотрел на солдат и что-то сказал им вполголоса. Он вынул из
пачки сигарету, прикурил от зажигалки, сделал глубокую затяжку и отвернулся от
горящего дома. Солдаты не спеша подходили к детям. Они хватали их, испуганных,
царапающихся, плачущих, и бросали в бушующее пламя. Больная Нина с ужасом
смотрела на происходящее. Когда стихли голоса заживо сожженных ребятишек, гитлеровцы
приподняли и ее. Они раскачали больную и швырнули в огонь.
Оставшихся в живых стали бить прикладами и показывать на
гумна, к которым со всех концов деревни гнали людей. Кое-кому, единицам
счастливцев, удалось скользнуть в глубокую канаву. Уже за деревней среди
спасшихся оказалась и комсомольский вожак Красухи Женя Павлова. Она была в
безопасности. Но глаза у нее застыли от ужаса...
— Поползли,
Женюшка! — ласково предложили ей.
— Не могу! — с
отчаянием произнесла Женя. — Там подружки мои, комсомолки там наши. Может,
помогу еще, может, кого спасу!
Полчаса назад ее гнали к гумну вместе с другими. Отец,
колхозный бригадир Василий Павлович Павлов, посоветовал дочери бежать: он тогда
подумал, как и другие красухинцы, что их погонят в Германию, а у Женьки характер
гордый и строптивый — не ей быть в рабынях! Послушавшись отца, она прыгнула в
канаву. По ней стреляли, но промахнулись. Теперь, уже со стороны, она видела,
как к большим воротам гумна, куда гнали людей, немцы тащили доски, солому и
канистры с горючим. Страшная догадка осенила ее: фашисты намерены сжечь людей
живыми. Но она знала, что с обратной стороны этих гумен есть маленькие дверцы,
в которые при молотьбе обычно выбрасывают плевел и прочие отходы.
— Я доберусь туда,
я открою эти дверцы! — Женя показала рукой на гумна. — Я спасу наших девочек, я
всех спасу!
И поползла обратно к гумнам. Подползла. И стремглав
бросилась к тем маленьким дверцам, которые могли стать чудесными спасительными
воротами для обреченных. Женю заметили палачи. Один из солдат наставил ей в
грудь штык, другой притащил вилы. А девушка стояла с гордо поднятой головой и
что-то гневно бросала в лицо убийцам. Что? Люди, которые видели все это из
далекой канавы, разобрать не могли. Фашисты в ярости пронзили Женю вилами и
штыком.
Ужасная мысль обожгла мозг Марии Лукиничны Павловой, когда
ее со свекровью и ребятами — одиннадцатилетней Ниной, шестилетним Витей,
детишками рано умершей сестры мужа — десятилетней Галей и семилетней Надей —
погнали к раскрытому настежь гумну. Кругом были солдаты с непроницаемыми
лицами. Офицер кричал громко и исступленно:
— Кто знайт
диверсант, будет милость! Кто знайт, где партизан, будет миловайт! Три шага
вперед!
Но никто не сделал три предательских шага. Если красухинцы и
не знали человека, совершившего диверсию, то они могли бы назвать не одну, а
несколько партизанских баз. И не назвали. Промолчали все.
— Один минут
размышлений! Кто учинийт диверсий? Где партизан и кто их укрывайт? Три шага
вперед!
И опять никто не сделал три этих шага.
Офицер зябко поежился и поднял воротник кожаного пальто. Еще
Мария Лукинична заметила на нем начищенные сапоги, черные перчатки, которые он
то снимал, то снова натягивал на руки. Офицер часто поглядывал на часы, щуря
подслеповатые, в пенсне, глаза. Потом вдруг нахмурил брови и небрежно махнул
рукой.
Людей начали толкать к гумнам. Перед Марией Лукиничной шли
две молодые беженки. Они попытались остановиться, но их ударили прикладами и
швырнули в гумно силой. Только сейчас Мария Лукинична заметила, что ее дети и
племянники исчезли: их увлекла подгоняемая прикладами, штыками и пинками толпа.
В это мгновение сильный удар свалил ее с ног. Она потеряла сознание и уже
ничего не видела и не слышала.
В двух гумнах дело шло к ужасному концу. Офицер взглянул на
часы и решительно махнул рукой.
— К делу! Быстро!
— скомандовал он.
Ему не пришлось повторять приказ. Солдаты бросились к
воротам гумен, прикрыли их и стали забивать досками. Принесли канистры с
горючим и облили ворота и стены. Обреченные почувствовали резкий запах бензина,
отчаянно заколотили в ворота кулаками и ногами. Подростки сделали еще одну
отчаянную попытку выбраться на волю — через соломенную крышу. На крыше их
скосили автоматные очереди.
Офицер еще раз махнул рукой. Солдаты поднесли к гумнам
горящие факелы. Вскоре оба гумна превратились в высоченные костры.
Сквозь бушующее пламя и клокочущий сизо-бурый дым неслись
стоны, плач и крики. Солдаты отвечали на эти крики беспощадным огнем винтовок и
автоматов. К офицеру подвели женщину.
— Мать! — весело
доложил подвыпивший солдат. — Желает видеть своего ребенка!
— Разрешайт! —
ухмыльнулся офицер.
Женщину опрокинули на землю, взяли за руки и за ноги и
бросили в огонь.
Этой матерью была Мария Шикунова, одна из тех, кто отбывал
тяжкую повинность в бывшем господском имении Нестрино. Как только она заметила
дым над Красухой, бросилась бежать туда: в деревне остался ее маленький сын.
Боялась, угонят людей с сынишкой. И вот прибежала — чтобы погибнуть вместе со
своим первенцем...
А Мария Лукинична Павлова пришла в себя тогда, когда
догорали оба гумна. Безумными глазами смотрела она на все то, что осталось от
самых дорогих для нее существ. Палачи уже отошли от пожарища. Мария Лукинична
поползла в сторону. В соседнюю деревню она приковыляла под вечер. Ее едва
признали. Она походила на помешанную, на нее было страшно смотреть.
Вряд ли когда-либо удастся восстановить имена всех
несчастных, ставших жертвами фашистов 27 ноября 1943 года.
Погибли все жители Красухи, в их числе дети от шести месяцев
и старухи до восьмидесяти двух лет. Чудом вырвались из этого ада лишь несколько
человек.
Были еще и гости из Ленинграда, летний отдых для которых
окончился трагически.
Были беженцы из-под Старой Руссы и из соседних селений,
пережившие трагедию у себя и погибшие в Красухе...
Иван Курчавов. Городок на Шелони.
